книга 1/5. «Вероника (Ночь без края)»

Альта-Спера.-Администртор. Выпущенные книгиЖурналАльта Спера. ВероникаОбложка романа "Вероника"

Рейтинг@Mail.ru


Печатается по машинописному варианту произведения 26.10.2013 года. Не редактированный, со всеми опечатками и ошибками, допущенными в машинописном тексте.

 

Халов Андрей Владимирович
 
«Ад Министр @ Тор»
Гипер роман ®
Книга одна /пятая
«Вероника»
1995-2009 гг.

 

 

Глава 1.

-Вероника! Вероника! – она не отзывалась.

Он догнал её.

-Почему ты не захотела отвезти урну с прахом домой, на родину? – спросил её Гладышев. Он, видимо, даже не догадывался, что в эту минуту Вероника его терпеть больше не могла.

После похорон мужа Вероника почувствовала вдруг дикое, нестерпимое отварщение к своему спутнику.

Гладышев был ей теперь противен так, как никогда прежде. Отвращение было нестерпимо так нестерпимо, что она даже смотрела с трудом в его сторону.

«Боже, как я с ним ещё в постель ложилась?! Куда мои очи смотрели?!» — думала про себя Вероника, стараясь не смотреть в сторону Гладышева, пока они шли по дорожке от крематория.

Кроме того её просто душила какая-то горькая, подспудная обида. Нет, не на него конкретно, не на Гладышева. Она порнимала, что Гладышев – просто дурак, шут гороховый. Но этот шут застрелил её мужа, пусть и нечаянно, а теперь разгуливал как ни в чём не бывало рядом с ней, удаляясь от крематория, где только что сожгли его бывшего патрона и её супруга.

Может быть, Вероника злилась на себя, на свою судьбу. Что-то внутри неё подсказывало ей, что теперь не будет так, как было прежде! Не будет той беззаботной жизни, когда она могла тратить деньги столько, сколько хотела. Теперь, вероятно, ей, как и прежде, до замужества, придётся считать копейки, выбирая мучительно и долго, куда их потратить, что нужнее дорогущая губная помада или кусок колбасы…

Да, она злилась на свою судьбу, которая почему-то решила вдруг снова повернуться к ней задницей. И Гладышев был частью этой судьбы. Если бы не он, то Бегемот был до сих пор жив, и её беззаботному существованию теперь бы, как и прежде, ничего не угрожало. Поэтому неосознанной частью нестерпимого отвращения, которое она теперь испытывала к Гладышеву, была та угроза её пошатнувшемуся положению, которая исходила от него. Она её чувствовала всем своим существом. Хотя угроза уже перешла приведена в действие, осуществилась в прошлом, но у Вероники было такое ощущение, что она гнездиться где-то в будущем и угрожает ей оттуда. Ей казалось, что если сейчас она не избавиться от Гладышева, то в будущем её ждут большие неприятности. Она просто не понимала, просто не хотела понимать, что неприятности уже начались, механизм кармической расплаты уже был запущен, и изабилась бы она от Гладышеыа или нет – это ничего бы уже не изменило в её будущей судьбе. Возможно, даже напротив, присутствие Гладышева как-то могло быть ей на пользу, ведь она собиралась остаться совсем одна в чужом городе, огромном мегаполисе, где и родственники-то, подчас, другу другу не нужны, не то что посторонние. Однако провинциальная беспечность, которой ей не было причины лишаться, поскольку никакого негативного опыта, свзяанного с одиночеством в необъятном мегаполисе, который сам был, как целая страна, толкала её на необдуманные и легкомысленные шаги.

Вероника ничего не хотела думать. Гладышев был ей противен.

-Я смотрю, у тебя повышенная разговорчивость сегодня, — заметила Вероника, прервав свои размышления и повернувшись к надоевшему и опротивившему ей спутнику. – Но так уж и быть, я отвечу. И надеюсь, что это твой последний вопрос на сегодня. Я думаю, что ему приятнее будет покоиться в столице, где его убили, чем лежать в той земле, по которой ходит его убийца-недоделок.

С этими словами Вероника остановилась, обернулась и бросила последний взгляд на оставшееся вдалеке надгробие, а затем решительно пошла прочь, к выходу с кладбища крематория.

Гладышев следовал за ней, и теперь все её мысли были заняты тем, как отвязаться ль этого надоевшего и опротивившего ей эскорта. Он поотстал, и потому Веронике пришлось ждать его у выхода из кладбища. Она остановила его жестом руки.

-Мы сегодня же съезжаем из гостиницы: мне нужны деньги, — бросила ему Вероника. – К тому же, я не собираюсь тебя содержать, как это делал Жора. Так что, Гладышев, в гостиницу можешь даже не возвращаться… Впрочем, нет, заберёшь свои пожитки, и сваливай. Ты меня больше не интеречсуешь, как впрочем, не интересовал никогда. Надеюсь, что с завтрашнего дня наши пути никогда не пересекутся, мой маленький идиотик. Честно говоря, Гладышев, я ожидала от тебя всего, что хочешь, только не такой свиньи, которую ты мне подложил: лишить сразу и мужа, и средств к существованию. Кому я теперь нужна? Я сейчас не плачу лишь потому что выплакала слёзы в эти последние ночи! Свинья! Ты сделал меня сиротой и оставил моего ребёнка без отца.

Она говорила быстро, без запинки, без остановки, с такой увереностью, будто давно уже отрепетировала и эту речь, и эту сцену.

-Какого ребёнка? – удивился Гладышев.

-Такого, который заводится, когда мужчина и женщина спят вместе.

-У тебя будет ребёнок?! – Гладышев обрадовался и от того стал ей ещё омерзительней.

-Да, к сожалению, — ответила она ему, рассуждая, как бы поскороее закончить с ним. – Но, слава Богу, что не от тебя, Гладышев.

Вероника развернулась и пошла прочь быстрым шагом. Её каблучки цокали металлом по асфальту. Каким-то шестым чувством она чувствовала, словно у неё были на спине глаза, что он в растерянности и смятении остался стоять на месте, провожая её взглядом. Казалось, что она отделалась от него навсегда, и Вероника вздохнула с облегчением. И хотя Гладышев бросился следом за ней, она уже знала. Что теперь осталась одна.

Подойдя к шоссе, Вероника по привычке подняла руку, чтобы поймать такси, но тут же опустила её, вспомнив, что теперь ей придётся считаться с новой реальностью: дньги надо считать и экономить. Вероника повернулась и направилась в сторону автобусной остановки.

Гладышев плёлся где-то сзади.

Через час она вошла, взяв ключи, вошла в номер, который они занимали прежде с Гладышевым. В голове уже вертелись мысли: что, куда положить, какие вещи собрат, а какие выбросить на мусорку.

Вошёл Гладышев. Он молча собрал свои пожитки и через полчаса буркнув под нос «До свиданья!», исчез за дверью номера, покинув её жизнь навсегда.

-Вали! Вали! – бросила на прощанье ему Вероника, на ходу, даже не обернувшсиь, деловавито и быстро прошагиваясь по номеру и подбирая то тут, то там разбросанные вещи.

Когда дверь за Гладышевым закрылась, она подошла, заперла её на ключ, чтобы он вдруг не вздумал вернуться.

Теперь она плюхнулась на постель и позволила себе расслабиться, раздумывая, как добираться домой.

Несколько минут, может быть, даже полчаса она лежала, просто и бездумно глядя в потолок, изредка прислушиваясь к глухим шагам в коридоре за дверью. Её всё-таки беспокоило, что Гладышев может вернуться и начать ныть, что у него нет денег…

«Кстати, надо подбить бабки!» — подумала Вероника, и потянулась за сумочкой.

Присутствовавшие на похоронах друзья, знакомые и родственники Бегемота, не все, правда, были добры к ней, и теперь у неё в руках было три десятка сотенных долларовых купюр. Вероника стала рассчитывать, сколько ей придётся поменять прямо сейчас внизу, в обменном пункте в фойе гостиницы, чтобы хватило на дорогу и на первое время дома на расходы. Остальные деньги она убрала подальше в сумочку, спрятав их в небольшой потайной карманчик. Ей казалось, что она укрыла деньги весьма надёжно от разного рода посягательств на них по дороге на вокзал и в поезде, если такие вдруг возникнут. «Видимо, всё-таки придётся взять такси, — думает она окидывая взглядом свои вещи: два больших чемодана и сумку. – В автобусе или в метро я с этим всем сама не доеду!»

Вероника набрала по телефону номер администраторши:

-Будьте добры, на шесть часов вечера закажите мне такси на Киевский вокзал, — попросила она дежурную.

-А вы что, съезжаете? – поинтересовалась та.

-Да, — беззаботно ответила Вероника. –Мне ещё билеты надо на поезд заказать и деньги надо поменять, доллары.

-Я сейчас к вам поднимусь, — раздалось в ответ в трубке.

Вероника пожала плечами и стала переносить чемоданы в прхожую номера. До поезда оставалось ещё два часа.

Управившись со всеми делами, Вероника подошла к окну и стала смотреть вниз, на улицу.

Вокруг была глубокая осень кое-где лежал уже небольшими островками мокрый, таящий снег. Около станции метро суетилась огромная толпа народа. Дальше в тумане угадывались контуры центрального входа на ВДНХ.

Дверь попытались открыть, но она была заперта изнутри. Тогда раздался настойчивый стук, как будто бы Вероника забаррикадировалась в номере и долгое время кого-то не пускала. Стук был какой-то настойчивы и неприятный. Это немного полоснуло Веронику по нервам.

-Иду, иду, — закричала она через весь номер, стараясь успокоить кого-то за дверью. – Да кто там такой нервный.

За дверью стояла администраторша, которой Вероника только что звонила по телефону. Её лицо было каким-то напряжённым. Она внимательно и пристально всматривалась в глаза Вероники, будто та что-то у неё собиралась украсть. За спиной администраторши маячил портье.

-Можно войти? – поинтересовалась администраторша, как будто бы Вероника не пускала её в номер.

-Конечно, — девушка пропустила служащих гостиницы внутрь.

Администраторша зашла в прихожую номера, окинула взглядом собранные и готовые к выносу чемоданы. Портье следовал за ней, мялся в нерешительности. Женщина прошла в комнату и остановилась посередине, видимо, ожидая, когда подойдёт Вероника.

Девушка плюхнулась на кровать перед администраторшей, полуразвалившись, подперев голову локтем.

Администраторша смотрела на неё пристально, потом сказала:

-У вас долг за номер, вы должны рассчитаться!

Веронику точно холодным душем окатили. Она даже поднялась с постели и села ровно. Где-то в глубине её души засвербило какое-то нехорошее предчувствие. От наглости администраторши у Вероники пропал даже на какое-то время дар речи. Внутри неё росло возмущение, которое вот-вот должно было выплеснуться наружу справедливым возмущением, скандалом и записью в жалобную книгу. Вероника решила, что спуску этой наглой даме не даст.

-Вообще-то, за номер и за обеды в него из гостиничного ресторана оплачено было сразу, при поселении, до конца года, насколько я знаю! – медленно, со сдерживаемым гневом произнесла она, рассчитывая увидеть в следующую минуту гримасу извинения за недоразумение и доставленное беспокойство

на лице служительницы гостиницы.

Но лицо той вопреки ожиданием наивной провинциалки и не думало меняться. Ни один мускул не дрогнул на её щеках. И лицо администраторши было по-прежнему суровым и даже несколько злым.

-Это не так! У вас долг за номер! Повторяю! Вы, прежде чем съехать, должны оплатить ещё вот сколько! – она протянула Веронике расчётный листок.

Вероника взглянула на сумму, и её брови высоко взлетели от удивления. На оплату счёта, если поменять доллары, которые были у неё припрятаны на чёрный день, ушла бы почти вся её заначка на чёрный день. Из москвы она уехала бы практически с пустым кошельком. Это сильно возмутило Веронику. Она не считала, что этот чёрный день настал, чтобы расставаться с последними деньгами. Тем более, что платить требуют по новой за то, что уже давно оплачено её покойным супругом.

-С какой это стати! – возмутилась она. –Откуда эта сумасшедшая цифра. Вы хоть представляете. Сколько это денег?!

-Это денег ровно столько, сколько стоит номер, который был у вас в распоряжении по сегодняшний день.

-Но мой… мой муж при мне оплачивал номер до конца года. Да я вам сейчас квитанцию покажу об оплате! – Вероника принялась лихорадочно рыться в сумке, чувствуя нутром, что ситуация выходит у неё из под контроля, и она не знает что сделать, чтобы вернуть всё в нормальное русло, чтобы всё продолжало идти спокойно и размеренно, как только что, как полчаса назад.

-Мне не надо ничего показывать! – остановила её жестом администраторша. –У вас долг за проживание в номере люкс, будьте добры его оплатить до отъезда!

-Но объясните мне! Я ничего не понимаю! – взмолилась в расстерянности Вероника, чувствуя в словах администраторши какую-то нерушимую уверенность в своей правоте.

-А что тут понимать?! – администраторша открыла блокнотик, который подал ей портье. –Да, у вас был оплачен номер до конца года, в котором вы сейчас находитесь! Но этот номер оплачен на фамилию Гладышев. У вас фамилия – Бегетова, насколько я понимаю, если верить данным вашего паспорта. Это во-первых! За вами числиться другой номер, насколько мне известно.

-Да, но мы сдали тот номер, и неиспользованная плата за этот номер до конца года, — ведь ещё не Новый год, правда?! — должна перейти на покрытие долга за этот номер, если и чего-то не хватает! – парировала довод администраторши сконфуженная Вероника. Она чувствовала, что её пытаются развести самым наглым образом, и лихорадочно искала пути защиты.

-А какое отношение вы имеете к самому товарищу Гладышеву Дмитрию и к его деньгам, собственно говоря? Вот он пусть подходит и получает возврат суммы! Мы ему выплатим! Вы же никакого отношения к деньгам Гладышева не имеете. А, во-вторых, по правилам нашей гостиницы, которые вы нарушили, вам, гражданка Бегетова Вероника, выписан штраф за проживание в одноместном номере с посторонним мужчиной, поскольку, как теперь выяснилось, это вовсе не ваш супруг, как вы нам тут представляли целый месяц. Вы нарушили правила социалистического общежития. У нас тут что, дом свиданий или публичный дом?! У нас порядочная высокоразрядная гостиница высшего уровня качества! И нам не всё равно, что тут у нас в номерах делают постояльцы! По правилам проживания в гостинице, — она потрясла какой-то невзрачной брошюркой, – мы имеем полное право вас оштрафовать! Что мы и делаем!

Голос администраторши повышался всё более угрожающе с каждым произнесённым словом, и Вероника чувствовала, как она пытается пригвоздить её своим натиском и не дать ускользнуть от расплаты.

-Такой же штраф выписан на имя снимавшего этот номер Дмитрия Гладышева! Но, поскольку он съехал, — а я видела, как он выходил с вещами из гостиницы, — а вы остались, то платить оба штрафа будете вы! — администраторша тыкнула в её сторону своим корявым длнным пальцем, потом достала из блокнота какие-то две квитанции и затрясла перед носом у Вероники.

-Это безобразие! – возмутилась уже как-то не совсем смело Вероника. Чувствовалось, что аргументы наглой администраторши, её наглый натиск и всё более возрастающий тон её голоса возымели на неё своё действие, и она начала ломаться. –Я ни за что платить не буду! Я требую, чтобы мне предоставили книгу жалоб!

Возникла небольшая пауза, словно обозначилась кульминация разговора, затм администраторша уже более низким и спокойным тоном победителя, только что прикончившего жертву спросила:

-Может быть, вы гражданка Бегетова, с милицией хотите разговаривать? Я её сейчас вызову!

Мысли, путаясь друг с другом, лихорадочно закрутились в голове Вероники. Она чувствовала, что её пытаются надуть, но понимало, что формально администраторша была права, и, как ей теперь казалось, если она вызовет милицию, то дело примет совсем скверный оборот.

Вероника сидела и лихорадочно пыталась что-нибудь придумать, пока администраторша молча ждала её ответа, стоя посреди комнаты и нагло глядя на неё сверху вниз.

Самый простой и, возможно, правильный выход из сложившейся ситуации был заплатить сумму, которую требовала администраторша. Но сумма, которую та требовала, как нарочно практически совпадала с имеющейся у неё наличностью за вычетом расходов на дорогу. И если бы она решила поступить так, то на перрон вокзала родного города она сошла бы без копейки за душой.

Конечно, если бы остаться с ней с глазу на глаз и занять примирительную позицию, то, вполне возможно, что администраторша скостила бы ей некоторую часть суммы, приняв деньги без квитанций и без обмена на рубли. Но ведь могла и не скостить! К тому же, она могла сделать вид, что Вероника ей вовсе ничего не отдавала, и забрав сумму без квитанции, требовать её снова! Судя по наглости и подлости, с которыми на неё напирала администраторша, она была на такое способна, если бы апочувствовала в девушке слабину.

Но более всего Веронике жалко было расставаться с деньгами, поскольку это в самом деле были последние крупные деньги, которые ей ещё принадлежали, и отдавать их ловкой тётке, которая словно бы узнала сколько может с неё получить и наехала теперь по совершенно надуманному предлогу, ей совершенно не хотелось. Они бы ей самой пригодились!

Вероника глянула на часы. Скандал отнял у неё целый час времени. Мысли продолжали лихорадочно крутиться в её голове, отыскивая оптимальный выход из этой угрожающей ситуации.

Вероника снова глянула на администраторшу. Та смотрела на неё, как удав на кролика. Рядом, чуть позади неё тёрся портье, посматривая по сторонам и зыркая то и дело зачем-то, видимо, чтобы не встретиться с Вероникой глазами, в потолок. Видимо, присутствовать на таких разводах ему приходилось регулярно.

-Хорошо! – сдалась Вероника. –Я заплачу! Только у меня нет с собой таких денег! Я буду звонить родственникам и знакомым. Сами понимаете, что собрать такую сумму непросто. У вас день проживания стоит, как их месячная зарплата.

-Дело ваше! – более дружелюбно произнесла администраторша. –Но пока вы не рассчитаетесь, мы вас не отпустим – сами понимаете! Вот! Подписывайте квитанции, что с долгом согласны! Крайний срок расчёта – завтра до двенадцати ночи!

Она протянула Веронике квитанции, а портье, вдруг переставший глазеть по сторонам и ловить ворон, участливо подставил ей поднос, на котором она могла бы писать.

«Ты подписываешь себе смертный приговор!» — кричало что-то внутри Вероники, но она проигнорировала это внутренний голос и стала писать под диктовку администраторши.

-И учтите, — добавила в дверях служительница гостиницы, покидая победителем поле битвы, — что, пока вы живёте здесь, — никого не волнует, по какой причине — плата за номер продолжает начисляться!

Когда дверь в коридор за незванными гостями захлопнулась, Вероника рухнула на кровать, словно подкошенная, и долго лежала так, раскинув руки и глядя в потолок.

«Беги! — кричало что-то внутри неё. – Спасайся! Беги! Тебя до нитки разденут!»

Эта беспокойная мысль больно сврлила сердце тревогой. Будущее, которое ещё час назад казалось, пусть и безрадостным, но всё же каким-то оформленным в рамки, теперь выглядело неопределённо. Рассчитываться непонятно за что Вероника вовспе не собиралась, и теперь у неё была одна только мысль, как бы незаметно улизнуть из гостиницы.

Глава 2.

Веронику раздели до гола.

Всю одежду и нижнее бельё, которые на ней были порвали прямо на теле, и, оставив ей высокие сапоги, вывели из кабинета администраторши, а потом прогуливались с нею, как с собачкой по коридорам гостиницы.

Впереди шла «мама». В руке она держала поводок, к которому был привязан ошейник на шее девушки.

Веронике было нестерпимо стыдно. Она никогда не чувствовала себя униженной настолько, как сейчас. Она просто сгорала от стыда и, хотя вокруг их встречали случайные и совершенно незнакомые люди, по большей части иностранцы, низко опускала голову, чтобы её лица не видели постояльцы.

Хотя был уже первый час ночи, в коридорах то и дело кто-нибудь встречался. Люди, не ожидавшие такое увидеть, испуганно шарахались в стороны от дамочки во главе процессии, горделиво, медленно, будто бы победно, словно на каком-то феерическом шоу-параде вышагивавшей по самому центру прохода.

Все, кто попадался им на пути, видели фантасмагорическую картину.

Впереди кавалькады шла, гордо выпятив грудь и подняв подбородок, вся из себя расфуфыренная, помпезная дама лет более, чем средних, в красном платье с глубоким до неприличия декольте, в красных чулках в очень крупную сетку с большими, словно руками завязанными узлами, в белых полусапожках на высоком каблуке с золотистыми цоколями над подковками.

В руке у дамы был поводок, на котором та, будто какую-то собачку, вела за собой следом ослепительно красивую, совершенно голую девушку, стыдливо прикрывающую своё лоно руками. Поводок дамочки в красном платье с неприлично глубоким декольте был пристёгнут к широкому ошейнику, опоясывавшему красивую шейку с шестью конусообразыми металлическими шипами, навинченным на него по периметру.

Девушка низко опускала голову, отчего её лицо было видно плохо. На щеках её рдели пятна густого пунцового румянца стыда. Локоны шелковистых, переливающихся оттенками русого волос играющими в свете галогеновых светильников волнами ниспадали на её плечи, а с них стекали частью на спину, а частью вперёд, на грудь.

Красивые, изящные, одновременно сочные и в то же время девических форм и размеров груди слегка колыхались при ходьбе девушки. Их линии, плавно переходя от почти вертикального пике с её хрупких плеч к ниспадающим, сходящимся сверху и снизу двум пересекающимся гиперболам, заканчивающимся сосцами, очерчивали собой круглые, налитые книзу формы, образующие две увесистые, словно наполненные гроздьями спелого винограда, чаши, упруго пружинящие на своей подвеске.

Каждая грудь девушки, цвета слоновой кости, светила в свою сторону большим ярко-розовым, как красная медаль, соском, ослепляя и завораживая красотой, великолепием и неожиданностью появления там, где этого по природе и обычаю вещей не должно было быть с точки зрения нормального добропорядочного бюргера или постояльца другой цивилизованной породы, вроде англичанина, француза или американца, всех случайных мужчин, видевших это чудо.

Позади процессии следовало несколько мужчин кавказской наружности с суровыми лицами, одетых в строгие костюмы и белые рубашки-косоворотки, внимательно озирающихся по сторонам и обшаривающих колкими взглядами чёрных глаз перепуганных и озадаченных очевидцев происходящего, которым было и недомёк: то ли это охрана, то ли сопровождение странной процессии.

Постояльцы, большинство из которых были иностранцы, не могли понять, что это такое они видят. И вполне может быть, что они принимали это за чудачество администрации гостиницы, которая устраивала такое своеобразное развлечение, какое-то экзальтированое театрализованное шоу на средневековые темы, привлекая таким образом в эти нелёгкие посткоммунистические времена к себе на постой будущих клиентов, которые прилетят и остановятся в следующий раз именно здесь, а не в каком-нибудь другом месте, наслушавшись от своих уже посещавших Россию знакомых о творящихся в этой гостинице невероятных, экзотических и даже экзальтированных ночных чудесах, вроде этой прогулки вызывающе одетой, в возрасте дамы с совершенно голой, завораживающей красоты девушкой на поводке вместо собачки.

У иных наблюдавших эту сцену бюргеров, случайно оказавшихся в эту минуту на пути процессии, были с собой фотоаппараты. Иностранцам вообще всегда было своейственно постоянно находиться в любом месте, куда бы они не направились или где бы они не присутствовали, с записывающей и снимающей аппаратурой, поскольку в посткоммунитической России можно было внезапно наскочить на такой материал, который с удовольствием приобрёл бы у них дома, в благополучной Европе или Америке, какой-нибудь журнал или газета, специализирующиеся на освещении событий в постсоветском Союзе за весьма приличные деньги, сразу окупившие с лихвой все расходы на поездку в эту дикую и странную страну.

Многие из очевидцев, у которых были при себе фотоаппараты, от удивления увиденным не могли даже опомниться и вовремя сообразить, что нужно хвататься за камеру и снимать, пока процессия проходит мимо. Некоторые, наиболее шустрые и предприимчивые, те, кто приехал сюда специально в поисках сенсаций, вскидывали свою технику, но сопровождавшие процессию мужчины, заметив это, тут же быстрым шагом подходили, закрывая объективы ладонями, и, мотая головой, что-то говорили на непонятном бюргерам языке, пресекая все попытки заснять кавалькаду. По интонации и выражению их лиц иностранцы понимали: снимать нельзя.

Некоторые пытались присоединиться к процессии и идти следом, но чеченцы, заметив хвост, отсекали его на ближайшем повороте.

Одному из свидетелей сцены всё-таки удалось сделать снимок.

Вспышка озарила Веронику. Всю дорогу она смотрела, не поднимая глаз, в пол, но ей стали видны синеватые отсветы и блики, озарившие её живот и бёдра.

Один из чеченцев тут же подскочил к иностранцу и, что-то гырнкув, выхватил у него из рук камеру, затем, хотя тот протянул руки к своему аппарату и стал кричать «No! Non!..», открыл крышку и длинным рывком выпустил всю плёнку наружу, на пол. Потом вернул камеру обратно и хладнокровно присоединился снова к ушедшей вперёд процессии.

Помпезная дама, возглавдявшая кавалькаду, совершенно не обращала внимания на удивлённых и даже напуганных такой экзотикой постояльцев. Она словно прогуливалась по своему личному зимнему саду с собачкой где-то далеко за городом. Она иногда оборачивалась назад и поддёргивала поводок, к которому была прицеплена за ошейник девушка, вверх, так, чтобы он хлестнул её по низко опущенному лицу как можно сильнее. При этом она что-то говорила девушке. Иностранцы не понимали русского, но в отличие от них Вероника хорошо различала её слова:

–Подними харечку, симпатяшка! А не то в кровь расхлещу – нечего прятать будет! Проститутка не должна прятать своё лицо! Это её товар!

Вероника не собиралась быть проституткой!

Проституткой!!!

Она согласна была делать, что угодно, даже мыть туалеты, чтобы отработать долг, но быть проституткой?!!

Впрочем она понимала уже, что простых уборщиц голыми по гостинице не водят.

Её обкатывали, чтобы она привыкла не стесняться своего голого тела на публике, при случайных людях, поскольку это была её будущая рабочая форма, которая не должна была её смущать.

Женщине, особенно красивой от природы, свойственна стыдливость. Редко какая особа, не натренированная практикой публичного «аля в чём мать родила» дебюта, сможет спокойно, как ни в ччём не бывало, переносить своё присутствие в обнажённом виде при многочисленных одетых зрителях. И теперь у Вероники эту стыдливость выжигали из души пламенем стыда, от которого щёки горели, как факела.

Веронике было и жарко, и холодно.

В коридорах гостиницы было довольно прохладно. Ветер гулял по переходам. В другой обстановке на таком холоде и сквозняке она уже давно озябла и забескокоилась бы о своём здоровье, постаралась укутаться, чтобы не простыть. Но сейчас она шла словно отрешённая от происходящего с ней, даже не помышляя прятаться от холода.

Да и как ей было укрыться? Во что?!

Стыд, которым она горела внутри, не давал ей почувствовать полную силу прохлады, а вся нереальность происходящего сразу ошеломила её до такой степени, что она вообще уже не реагировала ни на что вокруг.

Единственное, что она понимала, это то, что её тело, её любимое, красивое, самое прекрасное в мире тело, изысканный храм её души, был выставлен теперь на обозрение посторонней к нему публике, которая сама-то пребывала в недоумении от происходящего, но старалась не подавать виду, наверное, думая, что это проявление какой-нибудь национальной особенности русских, обычая, которого они не знают по причине крайней редкости его совершения.

Вероника не могла сказать точно, сколько времени её водили по коридорам гостиничного комплекса, спускаясь и поднимаясь по лестницам, проезжая на больших роскошных лифтах с этажа на этаж, пересекая залы и переходы между частями огромного здания. Ей казалось, что это длиться бесконечно.

Но вот процессия подошла к дверям, где наготове стоял какой-то швейцар.

При подходе «мамочки» он поприветствовал её уважительным, лизоблюдским даже, поклоном и, протянув руку, открыл перед ней дверь, сам оставшись в стороне от пути её движения.

«Мама» вошла в распахнутые швейцаром двери, как королева в тронный зал. Она как двигалась, так и, не сбавив ни на йоту скорости, прошла в просторную залу роскошного номера с четырьмя огромными красными бархатными диванами в виде ракушек, занимавшими едва ли не половину всего внутреннего пространства.

Пол номера от одной стены до другой был покрыт длинноворсовым белым ковром. Огромное окно на всю стену было зашторено тяжёлыми зелёными, отблёскивающими в свете приглушенного освещения от бра в виде свечей на золотых подсвечника-рожках. Они висели рядами вдоль оранжевых стен комнаты по соседству с дорогими, эпического размера картинами в больших золочённых рамах.

Вероника в сопровождении чеченцев, увлекаемая поводком, вошла следом.

-Дайте ей водки! Разотрите! – приказала дамочка, усевшись на диван-ракушку.

Разуваясь, она при этом задрала ногу на ногу, отчего Веронике стало видно, что под платьем у неё ничего, кроме чулок, нет.

Зашедший следом за процессией и закрывший входную дверь швейцар подошёл к сервировочному серебристому столику на золочённых колёсиках, стоявшему недалеко от входа в номер, на котором были закуски и спиртное, и, налив из графина водки, протянул Веронике стограмовую стопку.

-Пей! – сказала «мама», глядя на неё снизу.

Она сказала это спокойно, но так, что Вероника даже не подумала ей перечить и тут же осушила рюмку, запрокинув её в горло.

Водка была резкая, противная, с запахом – отвратительная! На Украине такой не делали.

Вероника закашляла, поперхнувшись застрявшим в горле от непривычности вкуса и ощущений спиртным, обжегшим ей пищевод.

-Что это ты?! – возмутилась «мамочка». –Хорошая водка, между прочим! «Распутин»! Сама такую пью!

Веронике не дали как следует прокашляться. Её сразу же положили ничком на ребристую поверхность бархатной красной ракушки. Кто-то принялся растирать ей спину той же водкой.

Сначало кожу обожгло прохладой жидкости, но потом она стала всё сильнее греть.

Тело стало приходить в себя от озноба, согреваемое крепкими руками и спиртным, впитывающимся в кожу. Вероника даже почувствовала какое-то лёгкое блаженство. Оно было похоже на какое-то локальное помилование, как недолгая передышка, небольшой отдых во время казни. Но всё равно было приятно.

Её спину массировала пара рук, потом к ней присоединилась вторая, и кто-то сел на неё сверху. Вероника почувствовала грузность чужого тела у себя на бёдрах, сбоков её обняли чьи-то голые тёплые бёдра. Крестец и ложбинку между ягодицами защекотал чей-то лобковый волос.

Её всё продолжали массировать, но вскоре на спине осталась только одна пара рук. Это были руки того, кто сидел на ней сверху. Вероника ощущала, что это женские руки, потому что они были мягкие, нежные и маленькие.

Вероника догадалась, что это руки «мамочки», поскольку больше женщин в комнате не было.

Руки эти некоторое время разглаживали её спину, потом нырнули под мышки, под её грудь, схватили и принялись мять её груди, потянув их в стороны, потом к центру, к солнечному сплетению, затем немного вниз, и так продолжая вращать их по кругу навстречу друг другу.

Пальцы этих рук нащулали сосцы Вероники и, защипнув их, стали покручивать и пощипывать их, постепенно сжимая их всё сильнее и сильнее.

Вероника лежала ни жива, ни мертва.

«Началось!» — подумала она. Она не хотела, чтобы её тело гладили по спине, не хотела, чтобы кто-то брал её груди в свои руки, даже пусть и тем более что это была женщина. Она не хотела, чтобы к ней прикасались и доставляли удовольствие и боль. Она этого не просила.

Но её об этом и не спрашивали. Её ласкали потому, что кому-то приятно это было делать, ласкали для собственного удовольствия, а не для того, чтобы доставить это удовольствие ей. Для этого же ей причиняли и боль.

-А ты киска! – восхитилась «мамочка», трогая её тело, приникая к её спине своими мощными грудями и водя ими её коже так, что у Вероники забегали по ней тысячи искрящихся мурашшек, приятно покалывающих и взрывающихся словно маленькие пузырьки с газировкой. –Возможно, некоторое время ты будешь моею!

Она продолжала одной рукой мять её грудь и щипать сосок, от чего Веронике неожиданно и вопреки её желанию становилось всё приятнее. Она пыталась понять, удивиться, как может быть так сразу мерзко, противно и приятно, но волны блаженства накатывали всё сильнее, заливая мысли пожаром сладострастия.

Вторую руку «мамочка» запустила сзади себя, между ягодиц Вероники, прорезав и разведя их ладонью, словно ножом. Потом нырнула пальцами в её вульву, нащупала клитор и стала его массировать.

Кто-то взял Веронику за локоны её волос, со всех сторон окутавшие голову, как шалаш, собрал их в кулак и потом, подняв за них голову с дивана повернул её в бок, в свою сторону.

Вероника почувствовала, что изнемогает от желания. Ей было приятно и противно.

«Если изнасилование неизбежно – расслабься и наслаждайся!» — вспомнила она шутливый совет из школьных времён, хотела ухмыльнуться ему с иронией, но не смогла: волна наслаждения захлестнула мысль.

В лицо Вероники что-то ткнулось, и она учуяла характерный запах. Кто-то разгребал пальцами её волосы, скрывавшие лицо, и старался пихнуть ей в рот свой член. Вероника сжала зубы и зажмурила глаза. Рука над головой собрала её волосы в копну, удерживая в кулаке.

-Давай, давай! – закричал знакомый голос. –Гарик рассказывал, что ты хорошо сосёшь!

Вероника сопротивлялась, как могла. Ей совсем не хотелось брать в рот мерзкий член. Она пыталась отвернуть голову. Но её с силой держали за волосы, сжимая их пучёк в кулаке тем сильнее и больнее, чем упорнее она стремилась отвернуться.

-Давай, давай, сучка, отрабатывай! – кто-то нажал ей с силой на щёки пальцами, надавив так больно, что она нево